АНАТОЛИЙ ИВАНОВ ВЕЧНЫЙ ЗОВ. ТОМ II Аннотация Широки и привольны сибирские легкоры, под быть им души людей, да и нравы их плотны и безудержны. Уж если они любят, то страстно и глубоко, когда ненавидят, то до завершительного вздоха.жизнь неизменно требует от героев Бессрочного зова выбора меж любовью и ненавистью Фрагмент четвертая ОГОНЬ И ПЕПЕЛ Война шла уже практически два полных года Четырнадцатого апреля был ледолом на Громотухе, на речке ворочались, блестя синими боками, тяжелые, разбухшие от солнца и воды холодные пластины, толкались, терлись приятель о друга, как бараны на неширокой дороге, и медленно ползли книзу Весь день предстотояло повесеннему горячее солнце, в синем, уже весьма бездонном небе жизнерадостно сияли неприступные утесы Звенигоры. Деньками то одна, то иная каменная громада нестерпимо вспыхивала белоголубым огнем, сыпала во все стороны искрами. Имелось это впечатление, будто в недрах безмолвной Звенигоры неизменно буйствует бешеный огонь, горячее огонь проедает каменные стены то в одном, то в ином пространстве и со свистом выдирается наружу.только ради расстояния свист этот не слышен Поглядывая на блестящие вершины, на залитые солнцем, влажные еще, пустынные и унылые пашни, по дороге из Шантары в Михайловку ехал председатель райисполкома Иван Иванович Вихров За год с малочисленным работы в исполкоме Иван Иванович сильно похудел, всякая одежда на нем болталась, словно была с постороннего плеча. Круглые щеки опали, даже когдалибо полные и розовые, как у ребенка, губы сейчас одрябли, обесцветились.лишь круглые глазки любовались на мир все так же поребячьи жизнерадостно и неунывающе Председатель райисполкома ехал в Красный колос для того, дабы в завершительный раз уточнить колхозный намерение хлебосдачи на текущий год, глубоко втихомолку содержа идею нельзя ли этот намерение на пятьшесть сотен центнеров увеличить. Задумываться об таком Вихрову имелось тяжело, ибо он понимал нулевое повышение хлебопоставок колхозу не под силу.прошлом году Красный колос вновь сдал государству хлеба дольше всех в регионе, вывез на шантарский пункт Заготзерна все, что имелось выращено, до завершительного зернышка.но злобные языки в районе глухо поговаривали не до последнего, умеет, мол, Назаров и подальше от стола сесть, и рыбку съесть, Ивану Ивановичу имелось знаменито на трудодень михайловским колхозникам минувшей осенью имелось дано всего по двести граммов ржаных отходов да слегка фасоли.
Вихров собственными глазами видел, что люди проживали в ведущем на картошке, а в ничтожные крохи серой, как дорожная пыль, муки из отходов подмешивали ту же картошку, семена лебеды, тыквенную мякоть. Хлеб из такой муки удавался тяжелым, как кирпич, мокрым, горьким на вкус. Для такого бесповоротного уточнения проекта хлебосдачи Иван Иванович мог стимулировать Назарова, как и иных председателей колхозов, в райисполком, но оказывать такого не стал Панкрат Григорьевич за прошедшую зиму весьма сдал, кашель душил его насмерть. Несколько раз Иван Иванович и Кружилин заговаривали с ним об отправке на лечение, но Панкрат лишь посмеивался скучно и беседовал Какая меня клиника теперь излечит Вот до лета доживу барсучье сало стану пить. Ничего, оклемаюсь Въехав в Михайловку, Иван Иванович поразился, как предположительно ветха без мужицкой руки деревушка, покосились, а коегде рухнули плетни и заборы, прохудились соломенные повети, во множества жилищах покривились расшатанные вихрем ставни.как за два армейских года обносились люди все малыши носятся в сплошном рванье и босиком, несмотря на то что территория весьма холодная, а в затененных пространствах просто стылая Иван Иванович несколько раз опытен в Михайловке, немалые понимали его в лицо, и он знал многих, хотя не мог запомнить всех фамилий или фамилий. Поздоровался с ним некий старик, гревшийся на припеке у завалинки. За плетнями, на огородах, копошились барышни и подростки, чистя землю от прошлогодней ботвы, коегде огороды уже вскапывали. Какиелибо женщины, когда Вихров проезжал мимо, прекращали работу, выпрямлялись и также здоровались Великовозрастные имелись надеты не лучше, чем дети, в обтрепанные, измызганные одежонки, в залатанные кофты и юбки. Вся эта обветшалость, эта бедность, практически беднота зимой не так окуналась в глаза, но стаял снег, сняли люди полушубки да фуфайки, сразу выперла, мозолила глаза, и ничего нельзя имелось с ней поделать за завершительный год для перепродажи общественности не отпускалось ни метра мануфактуры, ни пары сапожек или ботинок, ни килограмма гвоздей.
